Молчание Колчака

Я прислушалась, причувствовалась,… когда опустилась зеленая, полупрозрачная сеть занавеса. Странный спектакль, ни хороший и ни плохой – другой, скажем так. Емкий эпитет подобрать сложно, и вряд ли в данной ситуации нужно. Почему? Ответ на этот вопрос займет большую часть моих литературных изысканий.

С одной стороны - великолепный ход со стороны администрации театра, чтобы привлечь зрителя. В городе, в котором одни ставят памятник адмиралу и пишут баллады в его честь, а другие с пеной у рта митингуют против реабилитации белой сволочи, такое событие не могло пройти незамеченным.

С другой… при виде синего креста на белом фоне, в конце спектакля, что-то прокатилось по горлу, дрогнуло – сгусток горечи, перемешанный с сарказмом: иначе невозможно смотреть на историю нашей многострадальной…

Оценивать постановку драматического театра трудно еще и потому, что в России, пожалуй, только ленивый не берется выступать в роли исторического эрудита и судьи. С такой позиции невозможно оторваться от реального аспекта событий, от перетасовки причинно-следственных связей. Не стоит, прощу прощения за категоричный тон, отождествлять образ Георгия Тараторкина с персоной Колчака. Я сейчас говорю прописные истины, но их упомянуть следует… следует только потому, что причина летает в воздухе, она пульсирует в течение трехчасового действа на сцене.… Этот спектакль – квинтесенция русской тоски по традициям, которые топтали, расстреливали, выжигали из нашего общества на протяжении двадцатого века. "Честь, достоинство, завораживающая любовь к родине – всего лишь ярлык, пришитый на мундир белого офицерства", - возразят представители современного реализма.… У меня, в общем-то, нет причин не согласится, иначе я потеряю объективность, о которой напоминала читателю, и спровоцирую игру в факты.

"Встречи с адмиралом Колчаком" – тактичный спектакль. Режиссер Геннадий Шапошников отошел от постановки событий реального времени: все герои мертвы… они летят в вагоне мифического паровоза по прожитым годам, как будто спускаются по кругам ада, терзаемые памятью и присутствием некоей загадочной Ее. Она – мрачная женщина в черном – смерть, совесть, справедливость… судья. После спектакля эти существительные превращаются в синонимы. Такой подход обезоруживает зрителя, без Ее образа рассказ о Колчаке превратится в сопливую сагу о высоконравственных людях… Герои наденут одноцветные маски и замрут, каждый в своем амплуа…

Колчак в исполнении Георгия Тараторкина – одиозен, и это не только результат влияния прототипа, причина в специфике режиссерского и актерского подхода. Одни упрекают актера за вялость, аморфность… другие отмечают человеческое, живое в его игре. Мой выбор пал на второе.

В постановке Колчак - не историческая личность, у который карты в руках, и дороги раскручивают упругие хвосты перспектив, в постановке герой проживает свою судьбу повторно, и на плечах у него уже лежит груз принятой ответственности и необратимости… Делать выбор дважды, зная последствия - путь на Голгофу… Возможность исправить прошлое, поступаясь тем, из-за чего оказался в пассажирах потустороннего поезда, или пройти все заново, бередя - и не только свои - раны… Вопрос, который вставал перед каждым, кому многое было дано в жизни… итог не блещет альтернативами - ответственность соответствует гонорару.

Уставший, истекающий невидимой кровью от венка, который надевают ему не по его желанию любящие женщины, "товарищи", Россия - такой получился адмирал у Тараторкина. Высокий, стройный, он часто остается безсловным, замирая в белом, искрящемся хороводе остальных участников драмы… проваливается, тонет в этом горьком молчании, как в полынье… Один японский писатель сравнивал молчание и немоту… так вот, молчание Колчака – иллюстрация к этой параллели, такое молчание – достойный противовес ледяному голосу Немезиды.

Сосуд, наполненный житейской мудростью и безрассудством одновременно. Сосуд, начинающий давать трещины, как только звучит хриплый голос актера. Добавь Тараторкин экспрессии - его образ на глазах лишится того стержня, который лейтмотивом проходит по всему спектаклю, и превратится в "истеричку"… Такой образ отвечает, как мне кажется, основной задаче искусства вообще и театра конкретно - показать в малом большое. Одна судьба превращается в ретроспективу, вереницу известных и не оставивших имен людей, когда-либо делавших выбор в пользу долга… по сравнению с которым житейские неурядицы не имеют стратегического значения. Я верю адмиралу в постановке драматического театра… верю барону Толлю, который, угощая своего гостя последним сухарем, собирался отыскать землю там, где нет ничего кроме льда и песка.

"Да мы умрем, но это будет прекрасная смерть", - вторят герои спектакля декабристам… что это, печать безумия или невидимые нити провидения?!

Гипертрофированное чувство долга, замешанное на идеализме, не позволяет принять им мир в его многоликом полуфарсовом трагизме… Примирится со своими страданиями – это часто проявление высокого духа, но согласится, принять страдания других - невыносимая моральная мука. Такая невозможность свидетельствует, что в мире есть то, что неподвластно оправданию или осуждению. Колчак не может принять реальность, как она есть… и его дальнейшие действия превращаются в борьбу с ветряной мельницей, где смерть – единственный возможный достойный выход… Быть расстрелянным для него не искупление, а последняя дань долгу, чести, любви к родине.

У постановки есть еще одна особенность - не знаю, плюсом или минусом ее считать, решать тем, кто ходил или собирается посмотреть спектакль. Она божественно нудная, несмотря на эксперименты с голосом одной из актрис, трогательную игру актеров, романтично-ужасающие декорации… взгляд периодически уходит от сцены и начинает блуждать по потолку… Зато остается великолепное послевкусие, которое начинает расцветать по дороге домой. Такой спектакль - инструмент для препарирования собственного я.

"Белая фуражка на сердце, как прицел… " – он пьет за это с конвойным … откуда они знали, как нужно умирать!?