Как Кончаловский в Голливуде самого Платонова сумел опошлить
33 года назад вышел фильм «Возлюбленные Марии» – крайне сомнительная американская мелодрама Кончаловского с его несравненной экс-пассией Настасьей Кински. И этим своим голливудским дебютом Андрон доказал, что как режиссер он начал деградировать куда раньше своего младшего брата Никиты Михалкова. Поверить в то, что «Возлюбленные Марии» сделаны постановщиком «Истории Аси Клячиной», «Дворянского гнезда» и «Сибириады» почти так же сложно, как разглядеть автора «Рабы любви» и «Пяти вечеров» в опусах «12» и «Утомленные солнцем-2».
По окончании Второй мировой из японского плена в родные пенсильванские пенаты возвращается потомок сербских эмигрантов Иван Бибич (Джон Сэвидж). Дома все вроде в порядке – и даже любимая девушка Мария (Настасья Кински) замуж ни за кого не вышла, хотя от поклонников у нее отбою не было. Теперь Иван да Марья - муж и жена. Но все чаемое счастье напрочь омрачает первая же брачная ночь молодых – Иван, видите ли, до того обожал свою Марью, что не осмелился на нее и покуситься. Точнее, не нашел в себе сил на это. Не найдет он их и в многие последующие ночи, так что Мария долгое время будет являть собой оксюморон – замужнюю даму, невинную как дитя.
Даже прелестная Настасья не спасла этот фильм
Сюжет «Возлюбленных Марии» Кончаловский позаимствовал из рассказа Андрея Платонова «Река Потудань» – и редкий великий русский писатель когда-либо подвергался такой профанации усилиями русского же режиссера. Чистейший и поэтичнейший литературный шедеврик мистер Кончаловский обратил в унылую эротическую пошлость, какую в голливудских 80-х и без того производили вагонами. В повести о настоящей любви наш именитый эмигрант увидел лишь сальную историйку: Ванька вернулся с войны, как и полагается, не мальчиком, но мужем, да только стоило ему взять в жены Маньку – и оказалось, что никакой он де-факто не муж.
Одно здесь замечательно – Настасья Кински, первейшая в мире экранная прелестница 80-х. Да только всякий запомнившийся эпизод с Настасьей нивелирует каждый запомнившийся эпизод с модным тогда, но совершенно стерильным Дж. Сэвиджем. Фильм, увы, построен так, что типичной сценой для него выглядит не та, где солирует Кински, а, допустим, та, где этот самый Сэвидж бегает с расстегнутой ширинкой и горланит: «Давай его отрежем!». Негоже все-таки советского художника цензуры лишать – эвон чего из него сразу вылезать начинает.
